March 17th, 2011

О прекрасном




Отличная экскурсия по военному музею Финляндии в Хельсинки. На фото - часть экспозиции - советский снайпер.

via userinfoperiskop

Сериальное


Сделал то, о чем давно думал, но до чего не доходили руки. В смысле залез на www.hatsharpening.com и скачал музыку из "Дживса и Вустера". Уже удобрил слух зама и начальства. А вот эту тему я себе обязательно поставлю на мобильник. Разумеется, после того, как этот корч научится играть mp3.

Как русский коллаборационист из под Смоленска стал известным католическим священником


Василий Блашкевич - будущий архимандрит Иоанн Хризостом - родился 27 января 1915 г. в городе Белый, что в 120 км на северо-восток от Смоленска. На третий день после рождения его крестил священник Андрей Спиридонов в кафедральном соборе родного города.
Блашкевичи были из дворян, а родословная матери Василия, в девичестве Кусаковой, восходила к боярам. Его отец преподавал в гимназии греческий и латынь и имел чин надворного советника. Семья была православная. До 1925 г. в доме открыто висели иконы; потом их почитали тайно. Отец Василия был первым из Блашкевичей, избравшим светскую профессию, все другие мужчины в роду были духовного звания.
В 1930 г. Василий досрочно окончил школу и получил право преподавания. В то время советская власть остро нуждалась в учителях, так как было открыто много новых школ, а прежних преподавателей уволили по политическим мотивам. Так случилось, что Василий Блашкевич стал народным учителем. Он преподавал сразу в двух деревнях Смоленской области. Одна деревня называлась Рыжкове, другая — Сопоть. Через шесть лет ему было разрешено продолжить образование.
Втайне Блашкевич мечтал о священстве. Но в то время все семинарии, даже обновленческие, были закрыты. Незадолго до этого арестовали его дядю, протоиерея Леонида Блашкевича, за то, что он сохранял верность патриарху Тихону и сопротивлялся переходу в обновленчество. Василий решил заняться иностранными языками, но отец настоял на том, чтобы он выбрал более “практическую” специальность. Тогда он поступил в МГУ на биологический факультет. Через два года, когда отец умер, Василий оставил университет и поступил в институт иностранных языков, где проучился до 1941 г.
7 июля 1941 г. Василий Блашкевич был призван в Красную Армию. А дальше случилось то, что нам сейчас нелегко понять. В первый же день после того, как Блашкевич оказался на линии фронта, он перешел к немцам. Его целью было попасть в гитлеровскую армию, чтобы в ее рядах бороться за освобождение России от большевиков. По убеждениям Блашкевич был монархист, великорусский патриот. По свидетельству хорошо знавшего его архимандрита Иринея (Тоцке), “он помнил высказывание Гитлера в 1934 г. о том, что его, Гитлера, целью является восстановление монархии в Германии. Ему представлялось, что после того, как монархия будет восстановлена в Германии, это окажется возможным и в России. Но вскоре его постигло разочарование, потому что Гитлер изменил своим прежним планам...

С одной стороны, Блашкевича радовало, что он был принят немцами на равных. С ним делились последней миской горохового супа и последним куском хлеба. Но что его неприятно поразило — это весьма низкая религиозность германской армии”.
Блашкевич стал военным переводчиком, прошел всю войну от начала до конца. Отрезвление наступило довольно скоро, когда он увидел нацистский террор в тылу. Он пытался как-то помогать гражданскому населению — путем, как он потом говорил, “умелых переводов”. Но это не касалось русских военнопленных: всякие контакты с ними ему были строго запрещены. Блашкевич дал обет св. Серафиму Саровскому, которого особенно почитал, принять монашество, если живым и здоровым вернется с войны. Он остался жив, но, видимо, отморозил ноги и до конца дней был вынужден носить особые носки и специальную обувь.
В 1944 г. вместе с отступающей гитлеровской армией Василий Блашкевич оказался в Польше. И тут случилась еще одна неожиданность. Он перешел в католичество. 28 августа 1944 года в г. Скарышев близ Радома польский прелат Светлицкий принял его в лоно Католической Церкви.
Архимандрит Ириней: “В связи со свершившейся в России революцией Василий Блашкевич много размышлял по поводу устройства Церкви. Он пришел к убеждению, что реформы Петра I, подчинившие Церковь государству, нанесли ей ужасный вред... Он мечтал о создании христианской империи, включающей в себя — федеративно — отдельные государства с их царями и королями. Чтобы избежать повторения "Петрова несчастья" (так он выражался), следовало добиться союза между русским патриархатом и Папой. Многие надеялись осуществить сии замыслы при поддержке Рима. Подобные мысли разделял кн. Волконский, а также кн. Оболенский и Урусов. Можно упомянуть о семьях Евреиновых, Кологривовых или Длусски. К этому кругу присоединились поэт Вяч. Иванов, супруги-художники Браиловские, г-жа Данзас, философ. Интересно, что почти все названные мною "католико-православные" русские люди сменили свою конфессиональную принадлежность лишь из желания добиться универсальной теократии. Они постоянно рассуждали о взаимодействии императора, Папы и патриарха, прочие же аспекты католического богословия не имели для них первостепенного значения”.
Сам Блашкевич называл себя, особенно под конец жизни, “православным, находящимся в общении с Папой”. Он легко отыскал православное истолкование таких понятий, как Filioque, Непорочное Зачатие, чистилище. Говорил, что латинский обряд заслуживает всяческого одобрения и восхищения, но русскому народу он остается чуждым. Все же впоследствии, уже будучи священником, он изредка служил латинскую, преимущественно т.н. “тихую” Мессу. Обычай “служить келейно” принят в Восточной Церкви, особенно во время путешествия. Но служить православную Литургию в дороге довольно сложно, поэтому и был выбран более простой латинский обряд.
До конца войны Блашкевич продолжал работать переводчиком. В ходе отступления немецкой армии он оказался в зоне английской оккупации, где и демобилизовался. Английская армия какое-то время пользовалась его услугами. Но когда появилась советская комиссия по репатриации, комендант лагеря ему сказал: “Я не могу отстоять вас, так что сегодня вечером вам надо исчезнуть. Мы проделаем для вас отверстие в колючей проволоке”...
Вначале Блашкевич оказался где-то близ Гамбурга, постучался в первый попавшийся дом католического священника. Его снабдили штатской одеждой и дали точный адрес бенедиктинского монастыря в Нидералтайхе. Еще в России от одного полкового священника он слышал об этом монастыре, о его экуменическом устройстве. Когда Василий добрался до Нидералтайха, настоятель не знал, как поступить. Что делать с этим русским, сбежавшим из английского лагеря? Насколько серьезны его намерения вступить в братию? Настоятель решил помолиться Богу, получить от Него совет. И случилось чудо. Собрались на вечерню, настоятель раскрыл книгу молитв. Антифон того дня звучал так: “От Востока приведу семя Твое!” (Ис 43. 5). Настоятель понял, что Бог сказал Свое слово.
14 января 1946г. Василий Николаевич Блашкевич поступил в монастырь бенедиктинцев. Он прошел новициат, 27 октября 1947 г. принял монашеские обеты. В 1947—1951 гг. в Пассау прослушал курс теологии и философии. В октябре 1951 г. он поселяется в Руссикуме, посещает лекции в Восточном институте. На Вознесение, 22 мая 1952 г., он был посвящен во чтеца и иподиакона и рукоположен во диакона, а на Пятидесятницу, 1 июня, — во священника. В 1954 г. о. Иоанн Хризостом (монашеское имя Блашкевича) защитил в Восточном институте докторскую диссертацию о старообрядцах, в которой исследовал “Поморские ответы”. Он также написал несколько статей о старообрядцах на немецком языке. Этот интерес не в последнюю очередь был вызван и тем, что старообрядцы при любом тоталитарном режиме, как правило, отказывались молиться за власти.
Архимандрит Ириней: “Он занимался всеми староверческими толками, однако главная его работа — это "История Русской Церкви новейшего времени" (три тома). Большой популярностью пользовалась другая его книга — "Религиозные силы в русской истории". В ней изложена история России от великого князя Василия Святого до Николая II. О. Хризостом написал также несколько брошюр, некоторые — по-русски под псевдонимом Андрей Беломорский. Две брошюры особенно "прославились" в Советском Союзе — "Правы ли отрицатели религии?" и "Правы ли отрицатели Церкви?" А "прославил" их журнал "Наука и религия", в котором была помещена большая и злобная статья о них”.
Сразу после рукоположения во священника о. Хризостом начал служить в Нидералтайхе Литургию по православному обряду. Он пользовался в монастыре большим уважением за свое благочестие. С возрастом он приобрел характерные черты русского старца. По свидетельству очевидцев, рядом с ним ощущалась как бы некая аура, и это оказывало особое, “освобождающее” воздействие. О. Хризостом не слишком много разговаривал с посетителями, но они уходили от него потрясенные. Люди шли к нему исповедаться или выслушать наставление; особенно популярны были его проповеди. Многим запомнилась проповедь о. Хризостома перед плащаницей в Страстную пятницу 1981 г. В храме тогда воцарилась полная тишина. Казалось, каждое его слово проникает людям в душу.
О. Хризостом был блестяще образован. Прекрасно знал философию (его любимым философом был Беркли), всю русскую классическую, а также немецкую, английскую, французскую, итальянскую, испанскую и скандинавскую литературу; был он и знатоком европейской живописи.
Архимандрит Ириней: “О. Иоанн Хризостом был высок ростом, примерно 1,85 м. Он был не толст, но очень массивен и силен. У него был типично русский дар рассказчика, причем, подобно Гоголю, он тяготел к гротеску. Импровизируя, он умел так разукрасить историю, что слушатели смеялись до слез. Он был также неплохим поэтом, но, поступив в монастырь, перестал сочинять стихи; ничего не публиковал, потому что считал занятия поэзией делом неподходящим для монаха, а может быть, у него были сомнения по поводу своего поэтического стиля. Он, собственно, писал в манере Фета, но ведь у того содержанием стихов являются космос и природа, а духовности в них маловато...”
Когда Руссикум в 1979 г. праздновал свое 50-летие, о. Иоанн получил от Конгрегации Восточных Церквей высокую награду за свой вклад в дело воссоединения христиан. Он стал архимандритом. Многие помнят также его живые проповеди по Ватиканскому радио.
3 октября 1981 г. архимандрит Иоанн Хризостом скоропостижно скончался. В начале вечерней службы ему стало плохо; позвали врача, но, когда тот явился, было уже поздно...

Евгений Герф
Журнал "Истина и Жизнь" № 11-12 за 1993 год

Владимир Галкин Повесть Вот моя деревня окончание


Нет, перед таким видением надо встать на колени, размышления здесь мало... Продавщицы со смехом смотрят на чудака, ставящего сумку на пол и спускающегося на колени. «Во нажрался! - закатывается молодайка в кудряшках. - Или с голодухи?» Нет, милая моя, не нажрался я и не с голодухи, а просто в умилении человек находится из своего прекрасного далека.
Но взяли-то мы только кило любительской. Ладно, завтра я доем все ваши карбонаты и ливера.
Весело горят надписи «КУЛЬТТОВАРЫ», «ГАЛАНТЕРЕЯ», «МОЛОКО», «ОВОЩИ-ФРУКТЫ», «БУЛОЧНАЯ». Во, туда-то мы и чалим взять за какие-то гроши массу хлеба. Что ж, хлебушек у нас дешев, спасибо партии.
Собор Сергия Радонежского мягко сереет через площадь, расписанную переливающимся огнем рельсами трамваев, дремлют его толстые башни и крашенные в грязную зелень купола.
А мы возвращаемся теперь по Тулинской. Какой роскошный кафель на стенах модернового стиля молочной незабвенного москвича Чичкина! Всю Москву, до самых Рогожских окраин, поил он когда-то молоком и кормил сырами. Дома в ночи имеют причудливый вид: вот дом-слон, вот дом-верблюд, две башенки у него на горбе, вот дом-комод, а под крышей даже и сейчас, при слабом свете фонарей, видно панно «Три богатыря»...
Уже от Школьной слышен наш двор. И не танго оттуда плывет, а жуткими, истошными голосами Шурка и Симка выкрикивают частушки:

Помидоры, помидоры,
Помидоры-овощи.
Милый едет на такси,
А я на скорой помощи.

Подружка моя, передаю по рации:
У меня три месяца нету менструации.

Ты не трогай мою грудь,
Твоя рука холодная.
Ах ты, еш твою мать,
Какая благородная!

Колдун Гриша вернулся и теперь подыгрывает им на расческе, крутя задом и пятясь с растопыренными ручищами, аки мышь летучая, перед топотом ошалелых бабешек. Пыль стоит столбом, «Елецкого» выдают:

Эх, елецкого, елецкого, елецкого ельца!
Никогда не позабуду, как фуякнулся с крыльца!

Теперь Симка зачинает новую:

Из-за леса показалась тройка истребителей.
Давай, милка, по... смеемся,
Помянем родителей.

За ними Володечка неожиданно тонким голосом выдает:

На горе стоит избушка,
А за речкой огород.
Там за речкой проживает
Манька...


Фу, какие грубости. Но всем смешно. Это всегда так, я замечал: чем глупей и грубей, тем народу смешней: особенно эти шутки интеллигенция обожает. А Шурик вступает в свою очередь за Володечкой:

Ой, тапы, тапы, тапы,
Да что наделали попы:
Завели девчонку в лес.
Первым батюшка полез...

Какое фулюганство! - гневно крестились наши бабушки. - Вы бы лучче «Вез я девушку трактом почтовым» спели ба.
Но нашему вину все обрадовались. И уж и так пьянющие были, но вновь полезли к столу, а бабушки только взяли одну «Зубровочку» так, «для десерту», и в своей беседке в лото играть начали. Пущай.
Кое-кто ушел. Генка ушел, за ним и Волков. Да хрен с ними. Генке-то в почтовый ящик с утра надо, у них там строго. Володька - на ткацкой фабрике, но во вторую смену. Толик - вообще, по-моему, лет десять нигде не работает, Шурик его кормит и поит.
Эх, лампочка вот слаба - вот проблема. Как уж наши бабоньки резали колбасу да разливали «Зубровку»? А ничего, красиво так стаканы мерцают на полутемном столе со следующей партией капусты и горбушками черного хлеба с колбасой. Я заметил, что это похоже на солдатскую трапезу между боями: иных уж нет, а водка ихняя стоит, не тронь: святое.
Снова взревела радиола. «Та-па-ля-а-а, та-па-ля-а...» стонала какая-то баба. Пьеха с завыванием, манерно ломая слова, пела про то, как «Пароходы стоят желейзные», какой-то «Белый город». Разрывалась на части несравненная Русланова в «Бродяге». Кое-кто из наших тоже порывался всем столом заголосить, но куда там... Никто уже ничего не понимал, только пили, орали, обнимались, валились вприсядку...
И скоро принесенная «Зубровка» тоже куда-то сгинула. Кажется, из других дворов на шум наш подползли любители. Да Бог с ними, гуляй, Рогожка! Мой праздник! Родину встренул! Сретение у меня! Венчание! Свадьба! Таня-богородица, спившись, пошла с иконой Николая Чудотворца под Армстронга танцевать. Бабки ей кричат:
- Тантя! Гляди, ноги-то отымутся, что с иконой танцуешь!
Ночь, полная ночь висит над двором. И сквозь электрический полусвет из-за кирпичной стены гаражей вылезла полупьяная голубая луна с тарелку.
Так. Толика все-таки Шурка утащила домой. Вон Володечку упирающегося Симка заводит на крыльцо. Мы с Валей еще просим чуть стоящую на ногах Шурку завести нам танго «Все проходит». И еще она ставит Лолиту Торрес «Каимбро, мой город чудесный», и трио Лос-Пачес «Бесаме муче», и «Чико-чико но фубо», и «Рио-де-Жанейро». Ах, фестиваль пятьдесят седьмого! Сладкий дым юности!
- Давай, Шурик, «Лолобай», и «Чучу» нам давай, и Луя этого Армстронга! Нука-ся, «Мэкки-Нож»!
Да, да, это так. Но что так печально смотрит на меня жена? Какая тень застит ей очи, раскрыты они широко, и рот полураскрыт, словно задыхается она...
- Я еще схожу! - кричу ей в ухо. - А то неудобно... вот эти у стола давно стоят...
- Ты же падаешь, - догадываюсь я по ее губам. - На всех же не напасешься. И ты не вернешься...
- Что за шутки! Чур тебя! Вот у кого бы еще стрельнуть, а?
- Ведь полдвенадцатого.
- А у Курского вокзала, я помню, «гастроном до полпервого работает».
Она улыбается, улыбается, но лучше б она так не улыбалась. И сует в руку бумажку:
- Это, правда, самое последнее. У деда если только занять...
- О, чудо - десятка! Дай же я тебя за это поцелую, люба моя.
Но она вдруг начинает перед глазами помахивать ладонью и уходит, уходит, отступает в тень крыльца. Вот сверкнул треугольник света и дверь хлопнула. Хочу сказать «куда ты», но язык говорит другое:
- Шурик, где ты? Сумку Генкину давай, я на «Курский» съезжу, я сейчас.
Она мне в окошко подает сумку, еще добавляет трешку (вообще-то она денежная, у ней всегда есть хоть что-нибудь), и я ухожу под «Утомленное солнце» с гавайской гитарой.
Так. Теперь срочно до Тулинской, на 40 автобус, как раз после «Людмилы» у него остановка, у того «Гастронома», там что-нибудь да будет же, ведь неудобно как-то, там люди ждут. Зачем она ушла и закрыла дверь? Это странно.
Я иду-иду, иду-иду. Вдруг какая-то бешено звенящая струна резанула мозг и смолкла. Все оборвалось и стало так тихо, так тихо... Как в гробу. Я спиной чувствовал, что сзади все исчезло. И обернулся, с угла Школьной обернулся: точно, там ничего не было. «Ну-ну, - подбадривал я себя, - ты еще раз оглянись, все появится, ты просто очертенел с водки».
Нет, там ничего не было. То есть нет: левый ряд домов от Школьной до Библиотечной был, да: но ведь правых домов уже не было, и дальше был черный провал, там только что гремела радиола и пробивался над двором слабый свет лампочки и обрисовывал нашу крышу.
Впрочем, не только это. И до Тулинской, где я стою, уже ничего нет. И самой Тулинской-Вороньей по моей стороне нет. Да, прямо до площади пусто. Нет, какие-то останки торчат вроде пустой коробки без крыши, как вон та, но это же... не дома, не плотно застроенные ямские кварталы, это... пустырь. Черный страшный пустырь.
- Ладно, ладно, молчи, дурак, - учил снова я сам себя, - ты вот лучче иди, иди ты к площади-то, балда, выйди, пройди ее, сядь у моста, где тебя вышибли из мотоцикла, на 40-й, и даже на 55-й, они еще ходят, и дуй до Курского.
Вдали за пустырями возник низкий рокот и смолк. А может, это впрямь танки идут на Прагу через Москву?
Правая сторона Тулинской до Волочаевки-Золоторожской жива. Под луной дома светятся серым светом, отблескивают окна. А фонари не горят.
Господи... Дощатый забор огораживал от Большой Андроньевки весь квартал с магазинами, за ним чернели ямы, ямы. И стены, одни стены изрубленной декорацией со светящимися верхушками напоминают о том, что здесь два часа назад торговали магазины. Даже следы разбитых неоновых букв остались на стенах, но за ними - лунный пустырь с истерзанной землей. Туда ведут дырки-подворотни. Зачем же оставили одни стены? И почему нет людей? Ей-Богу, пока шел сюда и пока стою здесь, не видал еще ни одного человека. Впрочем, подождем, еще не вечер, как говорится, еще не ночь...
Ну да - не ночь. Еще какая ночь.
Молчит белесое тулово собора. Собор жив. Но его еще взорвут, еще найдутся звонкие головы и трясущиеся от нетерпения руки.
Мда. Угол булочной видится. Ульяновка спускается к Землянке черным провалом, колышется бездна Костомаровского моста с Яузой внизу, видится и угол Тулинской. А здесь?
Смертная тоска сжимает сердце. Какой там к чертям гастроном у Курского, до Курского ли!
Ну ладно, тут какая-то ошибка, я чего-то не понял. «Ты пойди снова туда, к родному дому, - опять говорю я себе, - вот только сходи, не ленись, а там все и осталось». - «Чего осталось? Я же видел, что...» - «Нет, ты сходи, ты кончай тут свой сраный пессимизм разводить, ишь ты». - «Там, между прочим, еще танцуют».
Но - нехорошо мне. Я еле иду, я тащусь, как последняя сволочь, как слепой пес, боком, только по нюху. Я иду кружным путем, по Хиве, тут три дома живы, потом иду только по нюху, только по нюху, привычка, лесная звериная ориентация, чувство правой ноги.
Так. Вот это, похоже, Вековая. Вот я перехожу Большую Андроньевку, трамвайные пути, пошел последний кусок, и я выгляну из-за угла. Да, вот этот дом, он остался. Ну...
Тарелка фонаря, подвешенного к проводам, еще осталась, даже слабо горит и чуть раскачивается, и с ней страшно раскачиваются тени ям, каких-то глыб, еще чего-то непонятного. А избы нету. И углового дома, что образовывал с ней двор, тоже нету. Темь. Бездна. И луна, дьявол, пропала. Ах, это фундаменты. Да, да, они оставили то, что не сразу раскурочишь.
И вот - вдруг почудилось мне, что все рядом и вдали виднеющиеся дома, останки домов, что все - гробы. Царица Небесная, Троеручица наша, Спасительница душевная, что же это я, на кладбище, что ли? На мусульманском кладбище? У них тоже плит много...
А еще над всем этим плавает дым. Нет, пар. Как в первый день творения: Дух, то есть пар, носился над Бездной. Жгли, видно, недавно тут дерево, тряпки горели, костями вон жжеными воняет...
Нету Родины. Сожгли.
Матерь Божья, так спасай же меня, уноси отсюда к Себе, протяни голубые руки, боюся я, не хочу кладбища, я уже лежал там. Верни, ну что Тебе стоит, в шестьдесят восьмой!
А может... Меня и вообще нет, и не был я здесь, и ниоткуда не возвращался из шестого сектора? И вообще - ничего не было? После сладкого, липового лета шестьдесят седьмого года - ничего?
Я стоял и хохотал идиотским смехом.

трохи про загалом


оце останнім часом багато чого хотів написати у ЖЖ,  але чомусь те все було повязане з політичною ситуацією, паршивою погодою, якимось незлагодами, чи щось таке... Тому я відкривав ЖЖ і закривав, би те все не виливати сюди =)))

а оскільки в назві мого журналу є слова шановного Ляпіса Трубєцкого - "Гэта мой дзэн-будысцкі сэнс..." то я вирішив, що негативу нема що робити в цьому ЖЖ.. Адже ми, українкські буддисти маємо сіяти тіко радість і позитив навкруги =)))

отже, останнє з позитивного =))

продав свій Плейстешн 2 + 40 ДВД дисків до нього за 1500 грн... тепере чекаю приїзду    [info]rostykk 'а, і сподіваюся він таки довезе мені х-бокс =)))

купив собі фолаут 3, але у звязку з тим що дома мене з нетерпінням чекає дружина, яка тільки і чекає моменту би дати мені на руки малого, фолаут за 4 дні я грав 1 годину =)))))

брали участь в розминочній грі з автоквесту, нас було лише два з половиною квестера, але мипримудрилися зайняти 3тє  місце з 8ми команд=)))  за 2 години знайшли всі 30 кодів, ми Боги пошуку =)))

Не бачив останні 3 гонки Ф1, і тому пропустив момент коли Хем став чемпіоном... Я з того радий =)))

Сьогоді буду вболівати за Маккейна!!!! і Шахтар !

ну і те що я сюди добрався, це мегапозитив =))))

</lj>

А почему российскомовные не радуются этой новости


— 4.02.10 11:39 —
КС Украины разрешил учителям на работе говорить по-русски
Учителя украинских школ смогут говорить на работе по-русски – Конституционный суд Украины в четверг...


Странные вы таки, имперцы-исконнеги, ведь ваша же взяла в демократической стране...

Кьокенхоф Keukenhof


Найбільше, що мене вразило у Нідерландах — це, звичайно, квіти. Там, де у нас сіють гречку чи пшеницю, у Нідерландах ростуть нарциси:


Та тюльпани:



Власне, нашою основною метою подорожі сюди був парк квітів Кьокенхоф, що біля містечка Ліссе у провінції Південна Голландія. Парк відчиняється десь у березні і працює, поки там цвітуть квіти. Ми бути там у квітні, на католицький Великдень. Людей було просто маса, а від кількості гарних квітів на квадратний метр у мене стався передоз. Світлин так багато, що не буду їх публікувати тут, а запрошую натомість подивитися їх на picasaweb:
  • Світлини з парку Кьокенхоф
Доїхати туди можна автобусом №58 з амстердамського аеропорту Шріпол (Schripol), автобус зупиняється навпроти виходу з будинку аеропорту, треба тільки через дорогу перейти. До аеропорту, в свою чергу, можна доїхати електричкою з головного вокзалу Амстердама (Amsterdam Centraal), що займає буквально пару хвилин, а дорога від аеропорту до Кьокенхофа займає десь хвилин сорок. Ми купували комбінований квиток за 20 єврів, що дає право проїзду автобусом з летовища до парку і назад, а також на вхід до парку. Квиток цей можна купити в центрі туристичної інформації у Амстердамі. Так само можна дістатися до парку з Гааги, Лєйдена чи інших міст.

смерть не тупик, смерть - это дверь



..бывает что свесив свою голову вниз,
я хочу убежать, и не видеть ресниц
тех людей, от которых мне не убежать..
без которых когда-то придется жить дальше,
в их присутствии мне очень трудно понять,
для чего я рожден, если они уйдут раньше..



rest in peace